[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Я не разобрал буквы, но формат узнал. Стандартная корпоративная маркировка персонала. Техник, рабочий или оператор насосной станции. Человек, который пришёл сюда качать воду и не ушёл.

Сколько их тут? Двести? Триста? Целая смена водозабора, поглощённая Ульём. Может, и не одна.

Справа, в нише между двумя магистральными трубами, кокон висел ниже остальных, и багровое свечение изнутри было ярче. Я заметил его. Обошёл, взяв полметра левее, прижавшись к стене. Фид повторил.

Дюк обходил ржавую трубу, торчащую из пола. Отклонился вправо. Широкое плечо в наплечнике мазнуло по мембране низко висящего кокона.

Мокрый, рвущийся звук. Негромкий, но в тишине он прозвучал как крик.

Плёнка натянулась. Деформировалась. Внутри кокона что-то дёрнулось, резко, судорожно, как дёргается спящий человек, которого толкнули.

Силуэт внутри сменил позу, и я увидел, как бледно-серая рука с длинными, загнутыми когтями упёрлась в мембрану изнутри. Пальцы растопырились, вдавливая полупрозрачную плёнку наружу, и мембрана вытянулась горбом, как резиновая перчатка, которую надувают.

Бесформенное, оплывшее лицо повернулось к Дюку, и сквозь мембрану я увидел то, что когда-то было глазами. Заросшие чешуёй впадины, гладкие, слепые. Как у того монстра на дороге.

Тварь открыла пасть. И оттуда вышло глухое, булькающее рычание. Звук шёл через мембрану приглушённо, но я чувствовал его кожей. Шнурок, будь он здесь, уже бы визжал. Или бежал. Или и то, и другое.

Я замер. Правая нога на весу, левая на бетоне, сто пятьдесят килограммов стали и синтетического мяса, балансирующих на одной точке опоры. Сервоприводы шелестели, удерживая равновесие, и каждая микровибрация приводов отдавалась в полу, который передавал её дальше, в бетон, в арматуру, в слизь, в грибницу, в сеть…

Дюк перестал дышать. Глаза его стали такими, какими становятся у людей, которые увидели смерть и поняли, что она на расстоянии вытянутой руки. Рот приоткрылся, но ни один звук не вышел. Пальцы на цевье дробовика побелели от давления. Ствол качнулся вверх на сантиметр. Это был древний, дочеловеческий инстинкт стрелять в то, что рычит.

Я посмотрел на него. Одним взглядом, жёстким. Нет. Стоять.

Дюк понял. Ствол вернулся вниз. Пальцы остались белыми.

Фид, за моей спиной, двигался медленнее, чем секундная стрелка. Я не видел его, но слышал. Шёпот стали по коже. Боевой нож, выходящий из ножен по миллиметру. Стрелять нельзя. Резать можно. Молча. Если придётся.

Секунда. Две. Три…

Три секунды, в которых поместилась вечность. Три секунды, в которых я успел представить, как мембрана лопается, как тварь вываливается наружу, как рычание переходит в вопль, он будит ближайшие коконы, и те будят следующие, и волна пробуждения катится по залу, от стены к стене, от потолка к полу, и через пять секунд бункер превращается в мясорубку, из которой мы не выйдем.

Тварь чавкнула. Закрыла пасть.

Бесформенное лицо отвернулось. Рука с когтями отлепилась от мембраны и безвольно опустилась внутрь кокона. Силуэт обмяк, вернулся в позу эмбриона.

Пульсация восстановилась. Сжатие. Расширение. Сжатие. Расширение. Ровный, ленивый ритм анабиоза.

Спит.

Я выдохнул через стиснутые зубы, медленно, контролируя поток воздуха, чтобы выдох не превратился в стон облегчения, который стоял в горле и рвался наружу. Посмотрел на Дюка.

Взгляд, который я ему послал, не нуждался в словах. Если выберемся, мы поговорим. Коротко. Внятно. С использованием терминологии, от которой даже штурмовой аватар покраснеет.

Дюк сглотнул. Кивнул. Виновато, чуть заметно. Понял меня.

Я опустил зависшую правую ногу. Осторожно. Поставил. Пошёл дальше.

Шаг. Шаг. Шаг. Мимо коконов. Между коконами. Под коконами.

Сорок метров. Сорок пять.

Бетонные цистерны проступили из темноты, как выступают из тумана контуры здания, когда подходишь ближе. Три прямоугольных резервуара, массивных, армированных, с корпоративной маркировкой «РКН. ГЛУБОКАЯ ОЧИСТКА. ПИТЬЕВАЯ» на боку.

Вокруг цистерн коконов не было. Стенки промёрзли от многолетнего контакта с холодной водой внутри, и поверхность покрылась инеем, тонким белым налётом, от которого воздух в радиусе метра был заметно прохладнее. Тварям Улья нужно тепло. Холодный бетон их отпугивал, как отпугивает крыс запах кошки.

Первый чистый пятачок за всё время. Маленький островок нормальности в океане биологического безумия.

Я подошёл к ближайшей цистерне. Сливной кран торчал из нижней трети корпуса, массивный чугунный вентиль на толстой резьбе. Я протянул руку. Коснулся металла.

Ржавчина. Плотная, бугристая корка, покрывавшая вентиль целиком, от рукоятки до корпуса крана. Поверх ржавчины высохшая чёрная слизь, потрескавшаяся, как старая краска. Вентиль словно не поворачивали лет десять.

Если попытаться сорвать его силой, чугун скрипнет по резьбе. Звук несмазанного металла по металлу разнесётся вокруг, как визг циркулярной пилы в пустом ангаре. Бетон, трубы, потолок отразят его и усилят. Коконы, которые не среагировали на тихий шёпот наших шагов, на этот звук точно среагируют.

Сапёр не применяет силу там, где нужна смазка.

Я расстегнул нагрудный подсумок. Пальцы нашли тактическую маслёнку, маленький пластиковый флакон с тонким носиком, который я таскал с собой для обслуживания затвора ШАКа и смазки петель на минных ящиках. Оружейная синтетика, проникающая, разъедающая ржавчину, работающая при любой температуре.

Аккуратно, по капле, я залил масло на резьбу. Тонкая золотистая струйка потекла по ржавчине, заполняя канавки, впитываясь в корку. Потом на ось вентиля. По капле. Масло стекало по металлу, и там, где оно касалось ржавчины, бурая корка темнела, размягчаясь.

Я убрал маслёнку. Ждал.

Тридцать секунд. Я считал их по пульсации ближайшего кокона, который висел в трёх метрах за спиной. Сжатие. Расширение. Сжатие. Расширение. Двадцать циклов по полторы секунды. Тридцать секунд, за которые химия проникнет в резьбу и разъест корку до рабочего металла.

Фид стоял в двух шагах, повернувшись спиной ко мне, лицом к залу. Автомат на предохранителе, но нож в левой руке. Он смотрел в темноту, в багровый полумрак, где колыхались сотни спящих коконов, и охранял мою спину так, как охраняют сапёра на разминировании: молча, неподвижно, готовясь умереть первым, если что-то пойдёт не так.

Дюк поставил рядом с цистерной три двадцатилитровых пластиковых канистры, которые мы притащили из «Мамонта». Поставил на бетон. Осторожно, придерживая рукой, чтобы донышко не стукнуло.

Пустой пластик всё равно чуть скрипнул, и Дюк застыл, скривившись, как человек, который наступил на мину и ждёт взрыва. Взрыва не последовало. Дюк медленно разжал пальцы.

Тридцать секунд прошли.

Я обхватил вентиль обеими ладонями «Трактора». Массивный чугун утонул в гидравлических пальцах, и ржавая корка раскрошилась под хватом, осыпавшись бурыми чешуйками на пол.

Активировал перк «Живой Домкрат», но не на полную мощность. Сейчас мне не нужна была грубая сила, способная выдрать вентиль с корнем. Мне нужно было идеально плавное, непрерывное, нарастающее усилие, без рывков, без скачков, без той точки, где статическое трение переходит в динамическое с характерным «крак», от которого срываются болты и просыпаются спящие.

[НАВЫК «ЖИВОЙ ДОМКРАТ» АКТИВИРОВАН. РЕЖИМ: МИКРОРЕГУЛЯЦИЯ УСИЛИЯ. КРУТЯЩИЙ МОМЕНТ: 12% ОТ МАКСИМУМА]

Мышцы предплечий «Трактора» вздулись. Металл под пальцами тихонько кряхнул, как кряхтит старик, поднимающийся с кресла. Глухой, сдавленный звук, почти неслышный, поглощённый массой чугуна и бетона.

Я ослабил давление. Подождал секунду. Добавил снова. Медленнее. Мягче. Масло работало, проникая в микрощели между резьбой и корпусом.

Металл сопротивлялся, но без визга, без скрипа. Тихий, скрежещущий стон, на грани слышимости, как скрип половицы в соседней комнате.

Вентиль повернулся. На четверть оборота. Бесшумно.

Ещё четверть. Резьба пошла свободнее, смазка добралась до глубоких слоёв, и чугун крутился в моих пальцах плавно, мягко.